говорила, что про Рошеля знаешь только то, что это парень, который когда-то «ломанул» с Дейвисом банк и спер золото, а потом отсидел пятнадцать лет...
— Ну и что? — спросила она, опускаясь в кресло.
— Ничего. Просто сейчас выясняется, что ты про дядюшку Пита знаешь еще кое-какие подробности. Что он в Гонолулу. Что он на редкость опасный тип, который задался целью меня пришить. Что если он так решил, то будет идти до конца...
— Да! — с вызовом сказала она. — Я тебе не все рассказала. Откуда я знаю, можно тебе рассказывать такие вещи или нет? А вдруг струхнешь? Вдруг, сразу после разговора, побежишь на вечерний самолет? Думай потом, как с тобой быть, учитывая длинный язык Дэнни Бойда!
— Неужели, глядя на меня, нельзя понять, что...
— Все вы мужики сначала суперменов корчите. Так вот: все, что я говорила про Рошеля, — правда. Теперь, думаю, ты с этим спорить не будешь. Своими глазами посмотрел!
— Вопрос: Рошеля посадили где-то в сорок втором, так? Отсидел он пятнадцать лет. Значит, вышел в пятьдесят седьмом. Сейчас шестьдесят первый. Рошель сказал, что он здесь недавно... Ты тогда правильно сказала: если бы золото всплыло, какие-то круги по воде все равно бы пошли, хоть намеком, но что-то местные бы знали. То есть, он за ним еще не ходил. Но тогда спрашивается: чего Рошель тянет? Время ведь идет. Три года уже потеряны.
— А, по-моему, все просто, — ответила Вирджиния. — Он пятнадцать лет молчал в тюрьме о золоте, как рыба, ждал дня, когда выйдет на волю. Потом ждал, когда подвернется Рид — денег после тюряги не было, а такую тайну не всякому доверишь. Сейчас выжидает, готовясь все провернуть так, чтобы все без задоринки прошло, чтобы нигде не зацепиться, нигде не поскользнуться. Три года? Да хоть еще три! Там двести пятьдесят тысяч, Дэнни, этого ему хватит, чтоб до конца дней в роскоши жить.
— Может быть... — я задумался. — А может, все еще проще,