за его глазами. Я просыпалась, крича, потому что у меня был кошмар, в котором он просто смотрел на меня. Ничего другого не происходило — только эти глаза, всегда смотрящие!
— Тебе нужно выпить, — посоветовал я.
— Ещё как! — сказала она. — Но моё ощущение от этих глаз не изменится и после десяти стаканов. Знаешь, что нравится Обри больше всего? Столкновение трех машин! Держу пари, что когда он был маленьким, он любил отрывать крылышки мухам.
— Ты ещё не закончила?
— Ещё нет, — сказала она сдавленно. — Ты бил меня, так теперь можешь хотя бы послушать.
— И то правда, — подтвердил я и пошёл к бару. Налил два стакана, руководствуясь соображением, что она не сможет одновременно глотать и разговаривать. Она последовала за мной к бару и села напротив за стойку.
— Ты знаешь, где бывает Обри в дни своих отъездов? — спросила она. — Ты когда-нибудь думал о его затаённом честолюбии? Его отец признан крупнейшим шекспировским актёром в этой стране и одним из трех крупнейших в мире. Он, откровенно говоря, презирает сына и смеётся над ним.
— Опять анализ! — сказал я. — Не удивительно, что психиатры так часто разоряются.
— Заткнись, Дэнни! — напряжённо воскликнула она. — Ты взял с меня больше десяти тысяч, ты можешь и послушать!
— У меня нет выбора, — огрызнулся я.
— Обри тайком ездил к учителю актёрского мастерства, — продолжала она. — Он хотел поразить отца и, наверное, трудился как бешеный. Ники прослышал об этом. В театральном мире нет секретов. И вот он сговорился с Верноном Клайдом, и они устроили Обри пробу на новую роль в новой постановке. Они держали все в тайне, и когда сказали об этом, я думаю, это было величайшее событие в его жизни, драгоценная возможность доказать, что он тоже может быть актёром.
— Ещё немного и я начну рисовать на стенах сердца и цветочки, ты так об этом рассказываешь, будто каждый раз при виде Обри мне следовало бы ударяться